26 января 2009
24870

На раскаленной сковороде. Часть вторая

Правильный ответ. Конечно, у них работа такая. Если говорить по-другому, можно лишиться места, машины и других жизненных благ. Да, журналист не свободен, по-настоящему не свободен в нашем обществе. И не много таких, кто даже в экстремальных условиях остается свободным и борется. Но они имеются. Были такие и у Белого дома.

Несмотря на откровенную ложь телевидения, радио и газет, съезд открылся. Несмотря на то, что не доходили телеграммы, адресованные депутатам, что им чинили препятствия на местах, а в некоторых областях даже арестовывали, чтобы они не смогли выехать в Москву. Несмотря на все это, кворум для открытия съезда был. Что касается нас, татарстанских депутатов, нам препятствий с выездом не чинили. И вообще у нас в Татарстане не было такого, чтобы местные власти косо смотрели на избранных отсюда депутатов. Зато были случаи, когда избранников народа просто не замечали. Впрочем, они имеются и поныне.

Я не ставлю себе целью рассказывать подробно об этом съезде, который собрался в чрезвычайных условиях, принятых на нем документах, о прозвучавших на нем горячих выступлениях. Об этом писалось и говорилось много. В Москве уже успели выпустить об этом книги.

Я делюсь здесь только своими личными впечатлениями. Потому что впечатления эти и наблюдения интересны даже для меня самого. Нелегкое дело - дать оценку тогдашним московским событиям. А те, кто сегодня пытаются обнаружить собственное мнение или суждение, - хотят они этого или не хотят - комментируют их с точки зрения своих политических взглядов. Очень трудно быть объективным. Впрочем, с этой точки зрения мое положение немного легче.

Я - татарский писатель. Нас нельзя обвинить в том, что мы - "красно-коричневые". Мы можем оказаться лишь жертвами какой-либо организованной силы, если таковая у нас имеется. Говорили, что в парламентском доме собрались "русские шовинисты". Возможно, были и такие. Но разве можно обвинить в великодержавном шовинизме, скажем, дочь якутского народа, профессора-экономиста Зою Корнилову; чувашина, космонавта Андрияна Николаева; прославленного работника сельского хозяйства из республики Мари Эл Геннадия Петухова; ногайца, религиозного деятеля Мурата Заригишеева; знаменитого врача, представителя малочисленного народа чукча Майи Эттырынтыну; единственного народного писателя эвенов (не путать с эвенками), пишущего на родном языке, Андрея Кривошапкина и десятки других - тех, кто до последнего часа защищал здание Верховного Совета?!

А еще писали: "Коммунисты держатся за свои ускользающие из рук привилегии". Это, наверное, тот случай, когда говорят: "На воре шапка горит". Народные избранники, работавшие в ответственных партийных органах, давно управляют "демократическим" государством. В первый же год они разбежались, найдя себе "теплые" местечки.

На депутатов, осмелившихся забыть свои личные интересы, защищать дух парламентаризма, навесили невесть какие ярлыки.

Действительно, мне-то, мне-то что надо было делать среди депутатов "шовинистов-коммунистов"?!

Я никогда не желал и не желаю сейчас возвращения атмосферы и порядков, царивших в стране до 1985 года. А ведь, что скрывать, была заражена такой целью некоторая часть депутатов, которые днем и ночью громко выступали в Белом доме и на площади перед этим зданием.

Я не могу встать в один ряд с тем, кто носится с портретом Сталина. Сколько натерпелись от этого тирана и татарский народ, и татарская литература, и татарский язык! У нас больше нет сил, пришествие "второго Сталина" мы не переживем. Было много таких, кто остался без работы и хлеба. Многие из них вышли в те дни на улицы Москвы. А я, слава Аллаху, не был тогда ни безработным, ни голодным. Раз так, что же объединяет меня с этими людьми?! Что я там оставил, среди упрямых российских депутатов? Как говорили мне мои казанские "советчики": что потерял ты, татарский писатель, там, среди парламентариев иностранного государства?

Я не смог уйти. У меня и в мыслях не было покинуть коллег. Если бы бросил, то с этого дня подверг бы себя жесточайшему наказанию - не смог бы взять в руки перо.

- И чего же ты добился? - спросите вы.

Ничего не добился. Может быть, потерял. Но душа у меня спокойна. Никто никогда не скажет: "Среди депутатов, предавших парламент, был татарский писатель".

Из 600 тысяч избирателей моего округа ни один не сказал: "Мы тебя отзовем, брось Москву. Теперь нет нужды в татарстанских депутатах". Насколько я знаю, депутата избирают не для того, чтобы он ел черную икру в кремлевском буфете. Он должен уметь забыть свои личные интересы, достойно перенести трудности.

Мне передали, что 22-23 сентября заместитель руководителя аппарата Президента Сергей Красавченко несколько раз звонил и спрашивал меня. Это московский интеллигент, хорошо знающий мир литературы и искусства. Только недавно он ушел из парламента. Я потянулся было к телефонному аппарату, но оказалось, что "Кремлевская АТС-1 отключена. Перестала "дышать" и АТС-2. А связь ВЧ была отключена еще раньше. "Сами просят позвонить, и сами же отключают связь", - подумал я и решил не связываться по городской линии, не мучиться, уговаривая секретарей... В этот день связаться с Сергеем Николаевичем так и не удалось.

Но меня все равно разыскали. Приглашали первым заместителем министра в одно из важных министерств.

- Я подумаю, - сказал я.

- Мы ждем от вас ответа в течение суток, - сказал выходивший на связь. Это был бывший депутат. Сейчас он занимает важный пост во властных структурах.

Такое предложение, конечно, было сделано не только мне. Выходили на многих членов Верховного Совета. И многие не устояли перед заманчивым предложением и ушли. Разумеется, это делалось не потому, что мы незаменимые кадры, а с целью развалить изнутри Верховным Совет. Среди депутатов даже распространили анкету с вопросом: "Где бы вы желали работать?" Желание заполнивших такую анкету, как правило, удовлетворялось. В некоторые министерства за один день были назначены по четыре-пять заместителей.

Кто и кем был обманут, кто кого обманул - сказать трудно. И все же тех, кто ушел из Верховного Совета, позарившись на высокие должности, можно было пересчитать по пальцам.

Еще через день принесли телеграмму, содержащую требование к татарстанским депутатам выехать в Казань. Но то была неофициальная телеграмма, и я даже не помню сейчас, кто ее отправил.

23 сентября в Москве пролилась кровь. И источники ложной информации (нельзя оценить по-другому работу телевидения, радио и центральных газет) пытались представить это провокацией со стороны Верховного Совета.

Примерно в 9 часов вечера здание штаба вооруженных сил стран СНГ было обстреляно из автоматов группой неизвестных. Был убит капитан милиции и тяжело ранен один милиционер. И, что странно, погибла женщина-пенсионерка, которая наблюдала за происходящим из окна своей квартиры, расположенной в доме напротив здания штаба. Причем ее поразила не случайная пуля, а прицельный выстрел!..

Как раз тогда проходил митинг перед Белым домом. К этому времени радио и телевидение еще не получили информации. Между тем кто-то из участников митинга уже кричал по громкоговорителю: "Здание штаба объединенных вооруженных сил стран СНГ захвачено офицерами, защищающими Верховный Совет. Это наша победа!"

И послышались крики "ура!".

Тем временем в толпу был брошен еще один призыв:

- Давайте, братцы, все вместе поспешим на помощь захватившим штаб.

Раздались голоса:

- Давайте... На борьбу... Урра!..

Но тут же со стороны здания Верховного Совета один за другим появились два генерала: А. М. Макашов и М. Г. Титов. Им удалось выступить и удержать спешивших. А призывы действительно были провокацией.

Может быть, помните, какой шум тогда был поднят на каналах радио и телевидения? Назвали инцидент не иначе как организованным Верховным Советом мятежом, обвинили Союз офицеров, объединяющий военных пенсионеров. Даже руководителя этого Союза Терехова взяли под стражу, когда он больной лежал у себя дома. Пытались обвинить также уличного лидера Анпилова и генерала Макашова. Была даже информация, что эти трое были арестованы на месте преступления. Словом, постарались показать депутатов Верховного Совета причастными к трагедии у штаба.

Серьезная оценка этому преступлению не дана до сих пор. Раз арестованы причастные к нему лица, известны руководители, казалось бы, нетрудно осудить их... Ан нет. Между тем оборвалась жизнь двух человек. Но никто не ищет истинных виновников.

После этого события генерал Кобец пришел в Совет Министров с предложением: "Надо ответить атакой на атаку. Надо без промедления штурмовать Верховный Совет".

Эх, генерал, генерал... Ты же сам был нашим коллегой - депутатом. Острослов, весельчак, приветливый человек. При встречах сиял от радости, готов был обнять собеседника. Не хочется верить, что именно от тебя первого исходило предложение об обстреле Белого дома (так писала "Комсомольская правда"). Помнится, как в дни работы первого съезда народных депутатов мы вдвоем шли от гостиницы "Россия" до Большого Кремлевского дворца. У меня в памяти твои тогдашние слова. Может быть, ты тогда просто хотел "прощупать" меня?

Еще через день попал под машину и погиб офицер ГАИ, который был занят тем, что перекрывал движение на Садовом кольце.

Представьте, еще до приезда машины Скорой помощи место было уже окружено журналистами. Когда они успели? Как? Один Аллах знает. Журналисты даже не обращали внимания на объяснения свидетеля случившегося, сотрудника ГАИ. Телевидение, радио и газеты и тут нашли способ приписать происшествие тем группам, что защищали Белый дом. Они призывали Ельцина не тянуть, проявить большую решительность. Когда-то считавший себя писателем Юрий Черниченко призывал "раздавить, как тараканов", находящихся в Белом доме. И такие призывы по многочисленным теле- и радиоканалам в течение суток распространялись на всю Россию, на весь мир.

А народ наш доверчив. Он принимает на веру 70-80 процентов из того, что передается по телевидению или пишется в газетах.

У меня остался в памяти один эпизод, случившийся в городе Бугульма. Я встречался с группой молодых избирателей. Разговор шел на русском языке. Засыпали вопросами один злее другого. Я отвечал, особенно не задумываясь. Тут один из собеседников спросил меня в упор:

- Вот вы писатель, скажите прямо: вы за Черниченко или за Распутина?

- Черниченко слушать слушал, а читать не приходилось. А Распутин - один из любимых писателей, - начал я.

Парень прервал меня:

- Нет, вы скажите прямо: кто из них вам ближе как личность?

- Валентин Распутин.

- Пошли, ребята. Нам не о чем говорить с этим депутатом, - сказал парень и, встав, поглубже нахлобучил шапку. За ним последовали если не ползала, но точно человек семь-восемь.

Я немного растерялся.

- Скажите, - говорю, - как ваша фамилия? - Хотел узнать, какой он национальности. Может быть, это протест, связанный с каким-нибудь национальным движением?

- Для чего вам моя фамилия?

- Вы русский?

- Из деревни. Настоящий русский.

- А Распутина почему не любите? Он ведь такой же, как вы, из русской глубинки и пишет о трагедии русской деревни.

- Он - консерватор, - промямлил парень. - Как бы сказать... Ну, одним словом, фашист. Красно-коричневый...

- Откуда вы знаете? Вы читали его произведения? Есть в них идеология фашизма?

- Я читаю только "Литературную газету". Там правду пишут, - сказал парень и демонстративно вышел из зала.

Поучительный пример. Вот до какой степени влиятельна периодическая печать.

В здании парламента специальная связь была отрезана в первый же день, а на другой день была прервана междугородная и международная.

Умеют работать наши связисты! Из Верховного Совета позвонить невозможно, а нам звонят. Эта односторонняя связь работала почти сутки. Пробивались мои друзья из разных регионов.

Как-то под вечер разговариваем с одним знакомым о том, о сем. Естественно, казанец интересуется московскими новостями. Я говорю спокойно, объясняю...

- Ты слышишь, прислушайся-ка, кто-то переводит наш разговор, - выразил удивление мой собеседник.

Мы обомлели. А в трубке чужой голос: "Ты слышишь, прислушайся-ка кто-то переводит наш разговор..."

С ума сойти! Подслушивание телефонных разговоров в демократическом обществе считается преступлением, за него предусмотрено надлежащее наказание. Однако у нас, будь то в СССР, будь то в сегодняшней стране, широко распространено подслушивание чужих бесед. Депутат ты или преступник, рядовой гражданин или Президент - знай, твой телефонный разговор подслушивается.

Ничего удивительного в том, что подслушивают Белый дом, нет. Естественно, что имеются и переводчики. Но как разговор с ходу переводится на русский язык и как перевод этот слышат обе стороны, было для меня ошеломляющей новостью. Переводчик до того увлекся или оказался до такой степени беспечным, что наполовину перевел даже нашу обращенную к нему ругань...

А через день телефоны замолчали по обе стороны. Потом в здании, в котором находились отрезанные от всего мира народные депутаты, отключили свет, прекратилась подача тепла, воды, перестала работать канализация. Прекратилась доставка продовольствия. Как известно, даже в фашистских лагерях узники не были лишены некоторых из этих "удобств". Вот тебе и демократия, вот тебе и "права человека".

Все же в некоторых кабинетах еще работали радиоприемники. По ним мы слышали ложь. В кабинетах Хасбулатова и Руцкого установлены радиотелефоны. Вести из внешнего мира поступали в основном оттуда.

23 сентября в 53 субъектах Российской Федерации состоялись сессии Советов народных депутатов или заседания малых Советов. В основном все они потребовали от Президента незамедлительно отказаться от действий, направленных против парламента. Края и области Сибири в категорической форме потребовали снять блокаду здания Верховного Совета. Губернатор Новосибирской области Виталий Муха выступил с предложением о временном перенесении столицы в Новосибирск. Кемеровец Аман Тулеев, не покладая сил, искал пути справедливого разрешения конфликта, боролся. Десятки и сотни глав администраций, руководители, политики, воинские командиры выступили в защиту депутатов, стоящих на страже Конституции.

В те дни выступающие в защиту демократии и Конституции депутаты были в центре внимания. Из различных регионов России шли многочисленные телеграммы, письма с пожеланиями твердости и выражениями солидарности. Словно предвидя будущее, из близлежащих к Москве областей избиратели привезли своим депутатам теплую одежду, постельные принадлежности, различные консервы. Порой я с завистью смотрел на своих сослуживцев, постоянно ощущающих солидарность тех, кто их избрал.

От Татарстана я этого не ждал и поэтому не стал обижаться на кого бы то ни было. Но вот в один из дней поступила странная телеграмма: "На основе пожеланий трудовых коллективов и в целях безопасности депутатов просим В. Морокина, Р. Мухамадиева, Н.Неласова и Н. Репина вернуться в Казань. Комитет телевидения и радиовещания Татарстана".

Эта телеграмма вызвала много сомнений и вопросов. И до сих пор я не могу найти ответа на них. Почему она адресована только этим четырем депутатам? Почему не упомянули Наиля Махиянова, Хасана Хабибуллина, Вакифа Фахрутдинова и еще нескольких наших земляков? С чего это наши трудовые коллективы обратились именно к сотрудникам телевидения? Кто именно подписал телеграмму?

Конечно, есть люди, знающие ответы на эти вопросы. Но они молчат. Служба у них такая.

Естественно, не дремала и противоположная сторона. Вдруг один за другим стали пропадать командиры, заявившие о своей готовности защищать Верховный Совет. Одни были освобождены от должности, другие якобы покончили с собой. За то, что осмелились выступить в защиту Верховного Совета, в кабинеты брянского губернатора Юрия Лодкина и представителей областной администрации врываются вооруженные омоновцы, заставляют встать к стене и нацеливают автоматы. А губернатора Лодкина зверски избивают и выбрасывают на улицу.

Обстановка с каждым часом обостряется. На московских улицах - настоящее светопреставление. Здание парламента со всех сторон окружено милицией и омоновцами в пуленепробиваемых касках с металлическими щитами. Мало того, улицы и переулки перегорожены машинами-водовозами. Не то что человек - кошка не проскользнет. Эти машины с голубыми кабинами и желтыми баками были новенькие, только что с конвейера. Им нет счета. Приставлены одна к другой. Все с набранной водой. Потрудившись вдоволь, избивая стариков и старушек увесистыми резиновыми палками, омоновцы заходят в кабины и "подкрепляются".

Чтобы отрезать собравшихся от здания Верховного Совета, всего этого, наверное, хватило бы с лихвой. Ан нет! Натянули еще два ряда колючей проволоки. Вы крепко ошибаетесь, если думаете, что она похожа на ту, что окружала фашистские концлагеря. Я тоже раньше полагал: она должна напомнить те линии, что в детстве мы видели в кинофильмах. Тут творилось такое, что не поддается описанию. Многослойная спираль радиусом в один метр. Колючки остры, словно иглы. При одном взгляде дрожь берет...

Но дело не только во внешнем виде проволоки. Эту штуку, называемую спиралью Бруно, на основе международных соглашений запрещено применять даже там, где идет война. Так же, как бактериологическое и химическое оружие. Я своими глазами видел, что она собой представляет. Какой-то разгоряченный парень, чудом пробившийся через плотную стену из омоновских щитов и машин, решил проскочить на площадь Свободной России. Хотел с разбега перепрыгнуть спираль, но зацепился ногой и упал в самую середину колючей змеи. Вернее, спираль сама притянула его к себе, и железные ее зубья стали буквально резать его, как ножовки, извиваясь и кружась. Парень дернулся разок-другой и замер. Но железные кровавые петли, многократно обвившиеся вокруг его шеи, туловища, рук и ног, все сжимались, все душили его. Как будто он попал в кишащее змеями логово. Люди с обеих сторон заохали. Милиционеры и те отпрянули в разные стороны. И тут же стали дубасить фотокорреспондентов и кинооператоров, сбежавшихся, чтобы запечатлеть трагедию. Отобрали у них технику и бросили наземь.

- Вот того, того не упустите, - крикнул полковник, спрятавшийся за спиной омоновцев.

Расстояние небольшое. Нам изнутри видно лучше. Несколько ребят стянули с капота машины телеоператора, на которого указал полковник, и стали пинать его ногами. Бьют в голову и в пах... Зверствам нет конца. К ним подскочил полковник. Думалось, что он попытается их остановить. Нет! С ходу отобрал у лежащего спрятанную на животе кинокамеру и обеими руками ударил ее об асфальт.

- Но, но!.. - успел лишь проговорить окровавленный журналист. Бедняга, видно, хотел сказать: "Ладно, избили меня, но техника-то тут при чем?"

Оказалось, это был иностранный журналист. Говорили, со шведского телевидения.

Это лишь один эпизод из того сплошного зверства, которое торжествовало на улицах Москвы в течение десяти-пятнадцати суток.

А ведь были еще депутаты, оказавшиеся в семикратном окружении, москвичи, что собрались у здания парламента и стояли на ногах целые сутки, и патриоты, собравшиеся со всех концов России.

Тут уместно будет сказать, что оказавшихся в окружении людей в город выпускают. После тщательной проверки получаешь несколько увесистых ударов в спину и пинков под зад и иди на все четыре стороны. Но назад не пускают. Чинят преграды представителям Красного Креста, старавшимся пронести для оставшихся в окружении теплую одежду, медикаменты и продовольствие.

- Если хотят есть, пусть выходят, - отвечал им министр Ерин.

По всей вероятности, для него нет важней заботы, чем набить желудок. Еще совсем недавно, когда его утверждали министром, он показался мне исполнительным, воспитанным человеком. Был в Афганистане. Голосовали за него, считая вдобавок, что он наш земляк. И вот тебе и на...

Кстати, о земляках. Тут ими хоть пруд пруди. Что ни "нэчэнник", тот татарстанский...Оставшийся в окружении Верховный Совет утвердил генерала Ачалова министром обороны. Это не знающий страха молодой смелый мужчина, завоевавший в армии большой авторитет. Не случайно, что он был избран народным депутатом.

У вас, наверное, еще в памяти прошедшие весной 1990 года выборы. Это первое и последнее демократическое волеизъявление народа. Тогда не принимались во внимание спущенные сверху списки, политическая активность народа была очень высока. Это я говорю потому, что сам немало времени провел в борьбе за голоса избирателей, исколесив республику вдоль и поперек.

Генерал Баранников, который до последнего времени был председателем Комитета государственной безопасности, тоже из Татарстана. Родился и вырос в русской деревне в Елабужском районе. Его вынудили уйти в отставку за несогласие с политикой Ельцина. 22 сентября Верховный Совет принял решение о том, чтобы вернуть его на прежнюю должность. Баранников был чрезвычайно спокойный, скромный и интеллигентный человек

Пусть земля будет ему пухом, его уже нет. Вполне вероятно, что ему "помогли". Уж слишком много знал. Недаром говорят: "Много будешь знать, быстро состаришься".

Первый заместитель Хасбулатова Юрий Воронин тоже из Казани. Он находился в гуще политических событии. Все вопросы в Российской Федерации, связанные с финансами и экономикой, решались при его непосредственном участии. Во всяком случае, он, начиная с 1991 года и до разгона Верховного Совета, вращался в высоких кругах.

Таким образом, Баранников, Воронин, Ачалов, Ерин - люди, которые были на виду в дни большой трагедии, все они были связаны с Казанью и Татарстаном. Если первые трое - сторонники парламента, то последний дал команду расстрелять этот парламент, избивать людей, вышедших на улицы, чтобы защищать Верховный Совет.

Все они - люди неслучайные. Потому что при Советах старательно поднимались по служебной лестнице. Наверное, всем понятно: для того, чтобы в сорок - сорок пять лет сделаться генералом, нужны недюжинные ум и энергия. И все же, если подумать, отложив в сторону симпатии и антипатии, ни один из них не совершил поступка, способного положительно повлиять на судьбу России, и этим войти в историю. Все они в той или степени повинны в пролитой крови во время сентябрьско-октябрьских событий, в гибели нескольких тысяч людей. Одному, может быть, не хватило решимости, другому - смелости, третьему - трезвого ума. А четвертый, быть может, вообще позабыл, что такое человечность...

Мы - поколение, родившееся и выросшее после войны. Мы росли, проникаясь верой наших родителей в то, что войны больше никогда не будет, не должно быть... Игра в войну была для нас, мальчишек, самой любимой. Мы росли, валяясь в снежных окопах и прижимая к груди вырезанный из доски автомат. Наши любимые фильмы были о войне. Когда наши шли в атаку с криком "Ура!", мы, сидящие в сельском клубе, вторили этим крикам, бросали в воздух шапки. Однажды, помню, один из нас до того увлекся, что ухитрился проткнуть головой белый кусок материи, служивший экраном.

Война для нас была лишь занятным зрелищем, игрой. И казалось, что так будет всегда...

И кто бы мог подумать, что в самом центре России новое поколение, игравшее в детстве в войну, превратит эту игру в реальность!.. И мне никогда не приходила в голову мысль о том, что я встану в центре этой "игры всерьез".

Белый дом в окружении. Стали получать пайки. В нем не что хочется, а то, что попадется. И оглядываемся по сторонам: досталось ли соседу, не остался ли он без пищи. В такое время обнаруживается во много крат возрастающее чувство товарищества. Оказывается, нехватка пищи не такая уж страшная вещь. В те дни я вообще не встретил ни одного человека, который бы заботился только о своем желудке и жаловался на нехватку еды. Люди осунулись, ремни затянули туже, но сила духа никого не покинула.

Коль уж разговор зашел о еде, то было бы грешно не упомянуть еще об одном нашем земляке, Сергее Шашурине. Его я знал только понаслышке. Этот человек сделался среди депутатов легендой. Отыскав пути, про которые не знали даже москвичи, он доставил в Белый дом много продуктов. И делал это, рискуя головой. Использовав молоковоз, привез нам дизельное топливо. А это уж было настоящим геройством. Оказалось, что в помещении есть двигатель - набольшая электростанция. Топливо, доставленное Шашуриным, помогло несколько дней поддерживать тепло, укрепило надежду в людях. Как не вспомнить добрым словом этого мужественного человека.

Все же что особенно подействовало на нас в дни осады? Не голод. И не то, что в кабинетах не было ни тепла, ни света, ни воды. Самое трудное - это остаться без связи, без информации. Впрочем, и это можно было бы терпеть... Если не ошибаюсь, самые значительные события начались утром 25 сентября. На крышах близлежащих домов установили усилители-громкоговорители. И окружившие Белый дом милиция, и омоновцы, и колючая проволока - все это было ничто по сравнению с этим.

На находящихся в здании обрушился страшный шум. С утра до вечера и даже среди ночи передавали обещания Президента Ельцина тем, кто покинет парламент и выйдет из Белого дома. Горы денег, квартира в центре Москвы, дома отдыха и санатории, пенсия и работа на самых высоких должностях... Машина... И многое другое...

Порой молча сидишь погруженный в свои мысли. Оказывается, все равно думается, если даже не хочешь. Думаешь о Казани, семье, вспоминаешь о родных, друзьях, Союзе писателей. Как они там?! Конечно волнуются. Мы ведь каждый день перезванивались, справлялись о делах, новостях, здоровье. А тут уже столько дней невозможно даже позвонить. Хорошо, если они там получают правдивую информацию о нас. Московскому телевидению и радио верить нельзя. Уже не раз и не два убеждались в их способности белое показывать черным.

Мысли уносят тебя словно в пропасть. Сидишь в кабинете, и тебя клонит ко сну. Уже который день, которые сутки не раздеваешься, не спишь по-человечески. Даже горячего чая не удается попить. Вдруг... словно гром раздается, здание вздрагивает. Невольно вскакиваешь с места. Снова и снова начинают передавать все те же бесконечные призывы и обещания. От этого шума не спрячешься, он до самых пят пронизывает тебя, словно мозги переворачивает...

Говорят по-русски... Но или нарочно, или случайно говорят с акцентом. Уговаривают, пугают народных депутатов с чужим для всего бывшего СССР акцентом, угрожают. В кинокартинах, которые мы смотрели в детстве, часто повторялись подобные сцены "психических атак" на оказавшихся в окружении партизан или советских солдат. "Рус, здавайся... Курить дам, шнапс дам..."

28 сентября перед зданием Московской мэрии появился серый БТР. Он колесил по площади, а оттуда все доносилось: "Сдавайтесь!.. Сдавайтесь, дам хлеб и воду..." Я нисколько не преувеличиваю, все так и было. Ничем не отличишь от повадок геббельсовских пропагандистов. Невольно усмехаешься про себя. Все же это действует на нервы...

После сильного потрясения лучше всего выйти на улицу и пройтись по прилегающей к Белому дому площади. Здесь днем и ночью не прекращается движение, как в улье. А ведь люди вот уже столько дней находятся в окружении колючей проволоки, полуголодные и замерзшие. Ведь уже конец сентября, по ночам прохладно. Нет постели, нет крыши над головой. И все же терпят...

Одиноко прогуливаюсь в окрестностях Белого дома. Наблюдаю... Кого только нет здесь. Есть молодые, есть пожилые, даже старики и старухи. Каждый занят чем-то своим. Там и сям горят костры: варят кашу, кипятят чай, греются. Есть и такие, что поют песни под гитару, поют злые частушки про политиков, управляющих (вернее, не умеющих управлять) страной. Встречаются группы беседующих о чем-то своем. Некоторые кого-то ругают, слушают какого-нибудь депутата. Здание парламента обклеено стенными газетами, хлесткими политическими лозунгами, фотографиями. Тут же рядом стоят их авторы. Стиснув кулаки, на чем свет стоит ругают Ельцина, Чубайса, Бурбулиса, Шахрая.

Чуть поодаль группу людей окружили московские журналисты. Тут же Александр Невзоров, ведущий по Ленинградскому телевидению программу "600 секунд". Запомнилось одно его высказывание: "Что вы тут толкаетесь,- зло сказал он московским операторам. - Чего снимаете, все равно ведь не покажете!.."

Рядом другая группа. Здесь люди окружили коммуниста Геннадия Зюганова. Он, как всегда, говорит спокойно, взвешенно. Мне запомнились его слова: "Вот и сравните демократию с коммунизмом".

Тут же призывает к борьбе уличный лидер Виктор Анпилов. Стуча сапогами, проходит генерал Макашов. А еще дальше люди взяли в кольцо Бабурина.

Самая большая группа, пожалуй, собралась вокруг Жириновского. Его многие недолюбливают, но слушать любят. Интересно, зажигательно говорит, шельма. И друзья, и враги слушают его, разинув рты. Может часами говорить, за его речами не угонишься. На любой вопрос отвечает остроумно, никогда не теряется.

В отношении каждого из этих политиков у меня имеется свое суждение. Со всеми мне доводилось встречаться и беседовать с глазу на глаз. Каждый в отдельности, когда остаешься с ним наедине, интересный человек. Все они - продукт своего времени, лидеры, рожденные суматохой и нестабильностью. А стоит им увидеть людей, способных слушать их, в момент меняются, превращаются в игроков. Все они разные. Но в одном сходятся: в национальном вопросе не понимают нас и не могут понять. Они часами могут говорить о демократии и правах человека. Но вот когда заходит речь о предоставлении татарину или башкиру, чеченцу или калмыку каких-нибудь прав или самостоятельности, уподобляются железобетонному столбу. Это мое многократно проверенное впечатление.

У меня осталось в памяти наша беседа один на один с Жириновским.

- Ты ведь нас не любишь, - сказал я ему.- Не ты ли говорил, что сошлешь татар в Монголию?

- Это неправда, - он тут же прервал меня. - Не приписывайте мне слова вражеского радио и телевидения. Я хорошо знаю татар, люблю их. Они - настоящие россияне. Как только стану Президентом России, в тот же день выступлю по Центральному телевидению и выскажу свое отношение к ним на татарском языке.

- На татарском языке? - переспросил я.

- Да, на татарском, и если нужно, скажу это в самой Казани.

Самое интересное, что он сказал все это именно по-татарски. Акцент, правда, был.

"Неужто скажет?" - спросите вы. Нет, лучше не надо. Конечно, было бы интересно услышать несколько татарских слов из уст российского руководителя. Но лучше не нужно, это может закончиться плачевно. Один ведь уже приезжал в Казань и говорил: "Сколько захотите суверенитета, столько и берите". А как далеки его действия от его же слов. Он показал свое отношение к нациям, стремящимся к свободе. Я имею в виду зверства его посланцев в Чеченской республике.

...Я уже сыт по горло политической трескотней, поэтому быстрыми шагами старюсь уйти подальше, иду в уголок площади, к баррикадам, сложенным из железобетонных плит. Всего в ста-пятидесяти-двухстах метрах отсюда -гостиница "Мир" и американское посольство. Там милиция и БТРы. Естественно, много народа. А здесь два парня в военных бушлатах затачивают напильником копья из арматуры... это показалось мне странным. В одном конце ОМОН, милиция, БТРы. А в другом собираются защищать Верховный Совет Российской Федерации, действующую Конституцию.

Немного поодаль группа юношей занята тем, что разливает какую-то жидкость по пол-литровым бутылкам. С десяток бутылок было уже готово.

- Что это? - спросил я, подойдя ближе. Единственная женщина среди них ответила:

- Атомная бомба!

Ответ показался им смешным, мне тоже. На противоположной стороне, на площади, отделяющей здание Верховного Совета от Москвы-реки, началось какое-то движение. На ту площадь пускают не всех. Показал депутатское удостоверение и прошел. И получилось так, что я случайно оказался свидетелем исторического события. Там происходило формирование полка, составленного из военных, пришедших сюда для защиты Верховного Совета и народных депутатов. Кто-то узнал меня (я ведь, плохой ли, хороший ли, являюсь членом Президиума Верховного Совета), взяв чуть ли не за руку, отвел в сторону к группе народных депутатов; рядом со мной оказался генерал Ачалов. Человека через три стоял Руцкой.

Тем временем раздалась команда:

- Полк, смирно!

Какой-то офицер в бушлате без погон строевым шагом приблизился к нам.

Руцкой принял парад. Потом, если мне не изменяет память, человек двести-триста военных прошли строевым маршем. Одеты они были не ахти как. Но чувствовалось, что это были профессиональные военные или мужчины, прошедшие военную службу. Все были серьезны и подтянуты.

- Это настоящие защитники Российской Федерации, - прошептал генерал Ачалов. И после некоторой паузы добавил: - Среди них есть и татары.

Ачалов похлопал меня по спине и приветливо улыбнулся. А потом счел нужным поделиться со мной еще одной новостью:

- Между прочим, - сказал он, - руководство Татарстана отказалось послать своих омоновцев в Москву. Таких регионов не так уж много.

То была действительно приятная новость, потому что уже несколько дней я не получал никакой информации с родины. Даже в груди потеплело.

Впрочем, сказать, что с Татарстаном нет никакой связи, было бы не совсем правильно. Потому что среди тех, кто постоянно находился около здания Верховного Совета, была группа казанцев. Представились мне как посланцы блока трудящихся... Там не только русские, были и татары. Все среднего возраста - от тридцати до пятидесяти лет. Ребята с трезвым умом, здоровые. Поскольку никого из них я прежде не знал, то не решился откровенно общаться с ними. Удивительно, что после октябрьских событий я никого из них не встретил. А ведь мы договорились видеться друг с другом. Иногда приходит тяжелая мысль: спаси Аллах, неужто всех их уничтожили?.. Не знаю, вообще-то ребята казались несколько странными, может быть, с ними случилось что-то другое.

Вообще, собиравшиеся на площади перед зданием Верховного Совета, в том числе и те, у кого было право входа и выхода из здания, люди разные. Нельзя не ошибиться, полагая, что все они сотканы из одного материала. К примеру, те депутаты, что решили остаться в здании, разделяются на несколько групп. Скажем, внутри Белого дома, окруженного колючей проволокой, в один и тот же час могут проходить три-четыре совещания. И всеми ими руководят члены одного и того же Президиума одного и того же Верховного Совета.

В Кремле тоже находились бывшие члены Президиума Верховного Совета: Б. Ельцин, руководитель аппарата Президента С. Филатов, его первый заместитель С. Красавченко, В. Шумейко, С. Шахрай, Ю. Яров и перешедшие туда всего несколько дней назад С. Степашин, Н. Рябов и другие.

Вполне естественно, в воздухе кабинета Хасбулатова витал вопрос: "Что делать?" Вероятно, рядом с Русланом Имрановичем были Ю. Воронин, В. Агафонов, В. Сыроватко, В. Исаков и другие члены Президиума.

В штабе Руцкого - уже упомянутые три генерала : Ачалов, Баранников, Дунаев и депутаты-генералы: Макашов и Рафкат Загидуллович Чеботаревский. Рафкат всего на несколько месяцев старше меня. Татарин, родившийся и выросший в Челябинске. Командовал подводным флотом, контр-адмирал. В совершенстве знал родной язык и любил разговаривать по-татарски, несмотря на то, что всю жизнь провел вдали от Татарстана, бороздил моря и океаны. После ухода Степашина он стал в Верховном Совете председателем комитета по безопасности. Он был одним из самых заметных фигур среди защитников здания парламента. Позже мы вместе выходили из Белого дома с заломленными назад руками.

Прошли всего-то считанные дни. Меня догнала страшная весть, словно молния ударила средь ясного неба. Сказали, что сердце Рафката перестало биться в Югославии, куда он ездил в составе какой-то делегации. Привезли его в цинковом гробу и, даже не показав родственникам, предали земле... Не верю, убей меня, не верю... Не знаю, кому понадобилось убить сорокашестилетнего здоровяка-богатыря. Ему так хотелось приехать в Казань, которая всю жизнь притягивала его таинственной мечтой...

Так же загадочно (об этом я уже вскользь упоминал) вскоре ушел из жизни другой наш земляк, Виктор Баранников, родившийся и выросший в Елабужском районе. Это был пятидесятилетний здоровый мужчина. В этом случае тоже сослались на сердце. Баранников - честный русский человек, бывший министр внутренних дел и председатель Комитета государственной безопасности.

Исправников - руководитель высшего экономического совета. Работает в Верховном Совете, а мечтает попасть в высшие руководящие круги. И уходить не решается, и остаться боится. Группа умных депутатов, сплотившихся вокруг него, искала пути выхода из создавшейся ситуации без политической игры. Жалко, такой случай им не представился.

Переговоры, которые велись в кабинетах Руцкого и Хасбулатова, и даже деятельность В. Исправникова не были секретом для других. Но в то же время председатели обеих палат Верховного Совета были заняты своей политикой. Р. Абдулатипов по одному прощупывал их, чтобы узнать настроение. Но стоило собраться небольшой группе, как он тут же умолкал. Сам на чем свет стоит ругал Ельцина, аппарат Президента обвинял в глупости. А в душе думы были совсем другие. Тайный ли был его умысел - в те дни я никак не мог понять.

А Председатель Совета Союза Вениамин Соколов, сплотив вокруг себя большие силы, готовился ставить вопрос об освобождении Хасбулатова от руководства. Его целью было не отступление от принципов, а коренное изменение руководства Верховного Совета. Было ли уместно в такое время ставить такой вопрос -дело другое, но в один прекрасный день он поставил-таки его.

Шла сессия. Обстановка крайне напряженная. Депутаты - полуголодные, небритые, неумытые. Все ждут, что не сегодня, так завтра начнется штурм здания Верховного Совета. А тут ставится все тот же неуместный вопрос о дележе власти: заменить Хасбулатова. Выступление В. Соколова было горячим и аргументированным. Нашлись такие, что тут же подхватили его предложение.

Слов нет, Хасбулатов - личность противоречивая. Я уже упомянул в свое время, что в мае 1990 года, на первом съезде, Б. Ельцин на пост своего первого заместителя выдвинул три кандидатуры, в том числе и мою. Спасибо депутатам - меня не избрали. И тогда всплыла кандидатура Руслана Хасбулатова. На одном из узких совещаний я, памятуя просьбу Асламбека Аслаханова (он тоже избран Чечено-Ингушской республикой, работал в Министерстве внутренних дел, генерал), выступил в защиту Хасбулатова. Два раза его прокатили. Он прошел лишь после третьей попытки. Потому что депутаты в большинстве своем русские. Если ставятся рядом Иван и Мухаммет, будь ты хоть самим пророком, тебя все равно вычеркнут, а Ивана оставят... Сам я с уважением отношусь к русскому народу, особенно велико мое уважение к русской литературе, среди русских у меня много друзей. В период работы в Верховном Совете я постоянно помогал деятелям русской литературы и искусства. Но вот многим русским братьям все же не хватает духа интернационализма.

Хасбулатов служил Ельцину. В развале Союза ССР, во многих других преступлениях большую роль сыграл именно Хасбулатов. И он помог Ельцину сделаться Президентом. В первые два года работы он служил Борису Николаевичу, готовый вылезть из сорочки. Он забыл про национальные республики, которые выступали в его защиту. Подобно индюку, кидающемуся на красное, первым бросался на произносившего словосочетания "национальная республика", "суверенитет республики".

Это случилось 9 декабря 1990 года, я очень хорошо помню, потому что вечером в одном из прекрасных уголков Москвы мы должны были отметить день моего рождения. Ельцин поздравил меня с трибуны съезда, вручив цветы. Пожал мне руку и тряс ее секунд пятнадцать-двадцать.

А вот друг мой Хасбулатов поздравил по-другому. Когда я с трибуны Большого Кремлевского дворца поставил вопрос о суверенитете Татарстана, он прерывал меня несколько раз, не давая говорить. Дошло до того, что отключил микрофон и согнал меня с трибуны. Все же по требованию съезда позднее мне была дана возможность закончить свое выступление.

Тот день был для меня историческим. Кто бы, что ни говорил, мне удалось во всеуслышание сказать, что татарский народ имеет право на независимость и на свою государственность. И это слышали не только сидящие в Большом Кремлевском дворце, но слышал и весь мир. Представилась такая возможность, и я высказался. И ничего... Не повесили и не расстреляли. Зато на другой день в Кремлевский дворец на мое имя пришло около ста поздравительных телеграмм со словами благодарности. От знакомых и незнакомых мне людей. Мне никогда не доводилось слышать столько искренних, добрых слов...

После этого дня и до разгона Верховного Совета мне приходилось много раз встречаться с Хасбулатовым с глазу на глаз. Я не держал в душе обиду на него.

- Ты знаешь, Ринат, - сказал он мне, когда мы сидели наедине в гостинице "Хилтон" в Стамбуле, - если бы я этого не сделал, меня бы ни одного дня не держали на этом посту. - А потом, как бы оправдываясь, добавил: - Против Татарстана было предпринято много действий, и я всегда выступал за смягчение, за урегулирование взаимоотношений. И хотя порой говорил совсем противоположное, на деле старался не вредить вам.

Я знаю, Хасбулатов тоже относился ко мне с уважением. Кажется, то было зимой 1992 года. На совместном заседании Президиума Верховного Совета и Совета безопасности рассматривался вопрос о вводе воинских подразделений в Чечню. Перебивая друг друга, его участники говорили, что надо незамедлительно начать войну. Заодно кто-то, кажется Медведев (этот льстец был избран от Мордовской республики), попытался внести предложение навести порядок и в Татарстане, а Шаймиева с Мухаметшиным арестовать. Естественно, там, где раздаются подобные слова, я не могу молчать. Меня задели за живое, и я разгорячено говорил, доказывая, что национальный вопрос нельзя решать силовыми методами, что в корне неверно предложение о вводе войск в Чечню. А заодно сказал, что руководство Татарстана избрано народом, и потребовал от Медведева принести извинения за неуместные заявления.

С этого момента обмен мнениями принял другое направление. В мою поддержку выступило еще несколько, членов Президиума. После этого выступления в защиту чеченского народа я почувствовал, что отношение Хасбулатова ко мне в корне изменилось. Правда, открыто он не стал благодарить, но воспринимал меня уже по-другому.

Впрочем, все это к слову. Убрать Хасбулатова и избрать вместо него другого - то было, кажется, предложение, которое чаще всех остальных ставилось на голосование. Сначала его сделали коммунисты, потом русские национал-патриоты. А со второй половины 1992 года за него взялись радикал-демократы. И Хасбулатов, не задумываясь, ставил на тайное голосование этот вопрос, решающий его судьбу. За год-полтора процедура голосования проходила раз десять-пятнадцать.

И теперь, когда судьба самого парламента висела на волоске, не знаю, для чего понадобилось В. Соколову еще раз пытаться убрать Руслана Имрановича. Возможно, он надеялся, что удалось бы спасти Верховный Совет, если бы на место Хасбулатова избрали другого человека. Если так думал, то, конечно, ошибался.

Разве это было время, когда можно было заниматься кадровыми перестановками?! Парламент, который без того расколот на части, в этом случае вообще развалился бы сам собой, а при Хасбулатове как-то можно было еще сохранить такие понятия, как демократия и парламентаризм. Впрочем, и то относительно, потому что руководству страны надо было во что бы то ни стало уничтожить последнюю преграду на своем пути - Верховный Совет. В противном случае ему самому было бы несдобровать.

Народные массы на глазах нищают, все достояние страны, накопленное как государственное в течение семидесяти-восьмидесяти лет, постепенно перекочевывает в руки руководителей-ловкачей и преступных групп. Думаете, граждане страны ничего не замечают? Каждый поодиночке это видит, но люди разрозненны. У них свои заботы, своя судьба. У некоторых, быть может, теплится еще надежда, но бедность заставляет человека замкнуться в себе. А поумневший за последнее время Верховный Совет стал разоблачать суть этих злоупотреблений и преступлений. Вот почему надо было распустить его.

26 октября в нашем здании распространились тревожные вести: в ночь на 29-е начнется штурм дома, в котором находятся депутаты. Желающим было разрешено покинуть Белый дом. И вообще, за все время никого силой не удерживали. Говорили, что в кольце, семикратно окружавшем здание Верховного Совета, оставлен проход. Но движение одностороннее - только для выходящих. А в сторону Верховного Совета - даже муха не пролетит. Ждать помощи бесполезно...

Депутатов не сломили ни жизнь впроголодь, ни холодные стены. Среди нас было много пожилых людей и женщин. И хоть бы один сказал: с меня хватит, вы оставайтесь, а я выйду. Было много больных, когда собираемся, слышно, как простудно кашляют. В здании вообще нет постельных принадлежностей. Бесполезно и мечтать о горячем чае. Наши спальные места теперь - рабочие кабинеты. Наденешь на себя, что у тебя есть из одежды, и прикорнешь в каком-нибудь кресле или соорудишь себе "ложе" из стульев. У меня, правда, со стульями ничего не получалось. Стоит чуть повернуться, как словно ребра отделяются друг от друга, и стулья со скрипом расходятся. Поэтому я предпочитал спать на полу, на ковре, хотя так было гораздо холоднее. Впрочем, "спать" не то слово - скорее, мучиться, пытаясь вздремнуть.

В ночь на 27 сентября "демократические" журналисты разлетелись стаями, подобно буревестникам. Значит, действительно, час штурма приближается. Кто-кто, а журналисты знают. Потому что больше половины из них внедрены сюда спецслужбами с целью собрать нужную информацию. Если им нужно у кого-то получить сведения, то они суют ему под нос диктофон или кинокамеру. И обрушивают на интервьюируемого лавину вопросов. А лишенные политического опыта российские депутаты клюют на эту удочку. Они говорят о том, что знают и чего не знают. Любят покрасоваться на телеэкранах...

Военные и гражданские, пришедшие защищать Верховный Совет, в тот день были на улице за баррикадами. Чего-чего, а вот огнестрельного оружия у них не было. Тем не менее радио и телевидение распространяли про них невесть что. Якобы у них имеется несколько тысяч автоматов, много пулеметов и гранатометов. Мало того, передавали, что они владеют даже зенитными ракетами "Стингер" и еще Бог весть чем... Странно, что ни у кого не хватило фантазии сказать: депутаты были вооружены атомными бомбами. Какой получился бы эффект!

Я и сам был когда-то журналистом, среди людей этой профессии у меня много друзей. Но я даже не предполагал, что среди журналистов столько продажных душ, способных на такую гадкую ложь. Даже в советский период, когда процветала цензура, не было такого двуличия.

Около 11 часов ночи из Комитета государственной безопасности были получены уточненные данные: штурм начнется в 4 часа...

В ту ночь сон не шел на ум. Народные депутаты ходили взад и вперед по темным коридорам. У некоторых в руке свечи, а иные осваивают способ передвижения вслепую, держась за стены. Но, что удивительно, нет ни паники, ни суматохи.

Более ценные вещи и бумаги я спрятал в сейфе. И, взяв в руки свечу, тоже пустился в путешествие в сторону зала сессий.

В 3 часа 30 минут ночи, соблюдая процедурные правила, приняли решение о продолжении работы съезда. Таким образом, штурм - может, это последние часы нашей жизни - мы встречаем на рабочих местах. Тревожные и мистические минуты ожидания... При свете свеч на трибуну один за другим поднимаются знакомые депутаты. Анатолия Леонтьева, депутата от Чувашии, сменяет доктор экономических наук из республики Саха, женщина с мужественным сердцем - Зоя Корнилова. Потом берет слово спокойный, уравновешенный Валерий Хайрюзов, летчик, известный писатель. Продолжает Владимир Исаков. Говорят искренне... Нет радио, нет телевидения, даже, я думаю, протокола никто не вел. Позабыты думы о том, чтобы попасть в историю, о власти. Только жизнь... и страх смерти...

А душа все равно живет в тревожном ожидании. Если одно ухо слушает то, что говорят в зале, то другое настороженно прислушивается к улице.

Стрелка часов уткнулась в цифру 4, притягивая к себе стремительно движущиеся минуты и секунды. Что часам!.. Им терять нечего...

Вот наконец встретились часовая, минутная и секундная стрелки. Мне показалось, они на какое-то мгновение задумались и остановились, словно решая, надо ли им дальше продолжать отсчитывать время.

Сердце сжимается, затруднено дыхание. Уж на что говорливый народ - депутаты, и те замолчали. Хотя бы один из них встал и подошел к микрофону... Реже стал раздаваться в зале привычный кашель. Наверное, как бы ни храбрился человек, страх все равно закрадывается в его душу...

Из чего, интересно, начнут стрелять?! Из автоматов? Или, как и грозились, из пушек станут палить? А что, если первая бомба взорвется прямо в середине зала?!

Я окинул взглядом сидящих рядом. Каждый погружен в свои мысли. Тревожная тишина... Депутаты-генералы ждут штурма! Здесь есть доктора наук, писатели, религиозные деятели, колхозники, хозяйственные руководители, космонавты... Мы все ждем штурма...

Подумать только, в какое положение поставлены они, народные депутаты, призванные до последнего часа стоять на страже интересов народа, как они унижены. Они голодны, изнурены. Никто из них не знает, что будет с ними через считанные минуты. Когда, где, в какой стране парламентарии были доведены до такой степени безысходности, униженности? Диву даешься, видя, как народ России терпит подобного рода преступление... Терпит... До каких же это пор будет продолжаться жизнь по диким законам джунглей?!

По всей вероятности, самый большой генерал, долженствующий дать команду на штурм, или какой-нибудь другой начальник просто напился и уснул. Видать, будили-будили его и, так и не добудившись, махнули рукой: пусть себе досыпает... И по этой причине штурм не начался...

Ночь прошла. Взошло солнце. Депутаты, проведшие ночь не сомкнув глаз, вышли на балконы здания Верховного Совета. Не знаю, по какой причине, но люди на площади встретили нас криками "ура!". Это что, была наша первая победа? Во всяком случае, я сужу по себе: за ночь мы будто повзрослели, обогатились жизненным опытом.

Вышел на площадь, прошелся немного, потом зашел в кабинет и сел за стол. Впрочем, до работы ли было... Телефоны безжизненны, радио отключено, газет и журналов нет. Да и не такое время, чтобы читать. Брать в руки перо тоже не хочется...

Пока сидел в такой нерешительности, раскрыв дверь настежь, в комнату вошел секретарь Президиума Верховного Совета В. Сыроватко. Еще с тех времен, когда он работал заместителем Председателя Совета Национальностей, мы с ним были в дружеских отношениях. А после поездки в составе официальной делегации Российской Федерации в Австралию, Сингапур и Объединенные Арабские Эмираты мы еще больше сблизились. Он в свое время работал первым секретарем Брянского обкома. Спокойный, уравновешенный, скромный, умеет разговаривать и работать с людьми.

- На этот раз я по делу, - сказал он с ходу и сел на предложенный стул.

- Что так сухо... Может, посидим, поговорим...

Он улыбнулся:

- Что толку сидеть... У тебя же холодильник не работает.

- А что, есть настроение, Виталий Григорьевич? - кивнув я в сторону ящика стола. Там, конечно, ничего не было. Знаю, что и нужды в этом нет. Но вот, хотим мы этого или не хотим, разговор между двумя мужчинами обязательно упирается в эту проклятую бутылку и обычно оттого оживляется.

- Слушаю...

- Вы ведь в хороших отношениях со Степанковым, не так ли?

- Вы же знаете, мы вместе работали. Были соседями. А когда он стал Генеральным прокурором, обращаться к нему не приходилось.

В свое время мы трудились в соседних комиссиях Совета Национальностей. Кабинеты тоже были рядом. Работали мирно, помогая друг другу. Во всяком случае, было похоже, что Степанков не зазнается, сделавшись начальником.

- Пошли, вызывает Хасбулатов, - сказал Сыроватко.

По длинному коридору направились к кабинету Председателя Президиума Верховного Совета.

На улице светло, а тут темно, потому что по обе стороны выстроились кабинеты. Двери их закрыты, так что свету падать неоткуда.

Хасбулатов был не один. У него находились Михаил Захаров и Алексей Орлов. Опытные, уже в летах, члены Президиума.

- Преступники, свившие себе гнездо в Кремле, забеспокоились, - начал Хасбулатов. - Республики и области показали, что они сторонники Конституции... В армии многие колеблются. Мировое общественное мнение тоже меняется. На стороне Ельцина остались лживые журналисты и еще... Клинтон. Но время работает на нас. Если продержимся еще несколько дней, вся мировая общественность будет на нашей стороне... Но... Сейчас не то время, чтобы сидеть сложа руки.

Оказалось, что на нас, трех членов Президиума, возлагается особое задание. Одна из его составляющих - встретиться лично с Генеральным прокурором...

Таким образом, 28 сентября после обеда мы, трое мужчин, пройдя через кольцо окружения, оказались по ту сторону. Это было нелегким делом. Во-первых, было очень трудно снести недвусмысленные взгляды оставшихся в окружении. Казалось, что они говорят нам: "Что, испугались? Пришел конец терпению, интеллигентики?" Всем ведь не расскажешь, куда мы и с какой целью идем. Во-вторых, было унизительно тяжело проходить через милицейскую чащобу, переносить обыски, обшаривания, проверки, оскорбления по каждому поводу.

А. Орлов, который долгие годы работал директором завода, не выдержал, попытался что-то им объяснять. И тут же получил сапогом под коленку.

Я просто не смог не вмешаться:

- Что вы делаете, ребята, он же пожилой человек! - И в ответ тут же получил по шее милицейской резиновой дубинкой. До чего же, оказывается, страшная это штука, до сих пор шея болит.

Решил по-своему уколоть проверяющий документы милицейский полковник:

- Тебе-то че надо, татарин?

Мы сами допустили ошибку, нам следовало молчать. Они нарочно провоцируют, ищут причину, чтобы арестовать нас, запереть где-нибудь. В течение десяти-пятнадцати минут сколько бы потом они ни старались унизить, мы молчали. И это нас спасло.

А вот самое трудное было, когда мы, пройдя через омоновский кордон, оказались в гуще собравшихся на улице. Нас тут же окружили. Простые люди, бабушки и дедушки, журналисты закидали нас вопросами.

- Вы что, испугались?..

- Как там, много умерло с голоду?..

- Как вас выпустили?.. Это правда, что Руцкой приказал стрелять выходящим в спину?..

Кое-как избавились и от этих любопытствующих. Направились к станции метро "Баррикадная". Слов не хватит, чтобы обрисовать творящееся на улицах. Куда ни глянь - везде милиция и ОМОН. Укрывшись касками и щитами, они дубасят собравшихся на улице стариков, подростков резиновыми дубинками. А кто падает, того топчут ногами, не обращая внимания, что у некоторых разбиты головы. У бравых парней из ОМОНа глаза налиты кровью, они словно с цепи сорвались. Откуда такая жестокость и зверство?! У меня много знакомых, друзей, работающих в милиции. Неужели и они станут избивать людей, если будет приказ сверху? Где корни этой разнузданности? В чем причина? Ведь не было такой жестокости несколько лет назад.

Полагаю, в последнее время в милиции образовалась прослойка людей, стоящих на, мягко говоря, невысокой ступеньке интеллектуального развития. И им за труд платят гораздо больше, чем другим. Многим из них деньги эти достаются легко. Это ведь не потом добытые деньги, не как у тех, кто валит лес, режет металл, выращивает хлеб. Что скрывать, они к тому же еще не в меру корыстны. Деньги требуют денег. Заработная плата - одно дело, ее платит государство. Вдобавок к этому в милиции достаточно и взяточничества. Ведь говорят, что сейчас каждое нарушение, каждое преступление имеет свою "таксу". Заплатил и иди на все четыре стороны. Мало этого, тебе могут приписать любое преступление, шантажировать и таким путем вымогать деньги.

Немало таких стражей порядка входят в контакт с открыто мафиозными группами и служат им...

Конечно, много в милиции и добросовестных людей. Пусть они простят меня. Вам ничего, кроме слов уважения и благодарности не скажешь, самоотверженные сотрудники, стоящие на страже безопасности людей!

Так в условиях царящей в стране анархии милиция стала своеобразной кастой. Бьют, конечно, бьют с удовольствием, потому что так зарабатывают деньги. За охрану безопасности граждан не платят, платят за то, что охраняешь начальство. Платят за то, что бьешь простых людей. Если верить разговорам, старшим офицерам, участвовавшим в оцеплении здания Верховного Совета, в избиении людей на улицах Москвы, за каждый "рабочий" день платили от ста до двухсот долларов. А рядовым милиционерам за каждый час - около пяти долларов...

Меня как-то спросили, что же это такое - ОМОН. Я и сам толком не знаю его природу. Но ОМОН есть, и омоновцев довольно много. Знаю также, что эти омоновцы несравненно более жестокие, более безжалостные, нежели простые милиционеры. Один их вид вызывает страх. А в те октябрьские дни ну и натешились же они, избивая москвичей, вдосталь насладились...

Пришедшие к власти в стране лжедемократы многое разрушили, продали, присвоили, уничтожили. Но они и создали кое-что. Это прежде всего ОМОН. Они создали его для того, чтобы охранять свои награбленные у государства, у простых людей богатства. А много ли надо парням, которые после армии никак не могут устроиться на работу?! Лишь бы платили. Сила есть, а есть ли у тебя ум или знания - об этом не спрашивают. Такие становятся омоновцами.

К Генеральному прокурору России Валентину Степанкову мы пошли втроем: Орлов, Захаров и я. В это грозное учреждение, расположенное в театральном центре Москвы, никто из нас, слава Аллаху, до сих пор не приходил. Но нашли мы его быстро. Какой-то неприметного вида мужчина, который "хвостом" следовал за нами от самого здания Верховного Совета, остался стоять на улице, а мы зашли в будку у ворот.

У поста нас встретили несколько вооруженных автоматами военных. Мы показали депутатские удостоверения. Что удивительно, нашему приходу никто не изумился, никто не спрашивал, зачем мы пришли. Приняли приветливо.

Степанкова на месте не оказалось. Сказали, что он на заседании Совета безопасности и будет не раньше чем через два часа.

- Зайдите к заместителю Евгению Кузьмичу, - посоветовала женщина-секретарь. - Он на месте и сейчас же вас примет.

Мы переглянулись, обратив внимание на слова "сейчас же примет". И медленно направились к выходу.

- Что будем делать, Ринат? - обратился ко мне Захаров. - Ты лучше знаешь Степанкова. И еще неизвестно, что за люди его заместители?..

- Заходить к Лисову бесполезно, - сказал я, потому что мне было известно: он не человек Степанкова... - Подождем немного, может быть, сам подъедет.

Тем временем открылась другая дверь, и оттуда вышла девушка в мини-юбке. Смотри ж ты, мы там в окружении, а тут в мини-юбках щеголяют...

- Евгений Кузьмич вас ждет, - заторопилась она, забыв поздороваться.

- Нам еще надо немного посоветоваться. Мы зайдем позднее, просим прощения, - сказали мы и пошли по коридору. Оказывается, как много у Генерального прокурора заместителей. "Славгородский М. Д.", "Шаклеин Н. И." - читаем мы на ходу таблички на дверях. Когда дошли до очередной двери, я чуть было не вскрикнул от удивления. Посветлели и лица моих спутников.

- Оказывается, наш Сабир Гаджиметович Кехлеров тоже здесь работает, - сказал Орлов.

О том, что он работает здесь, я знал. Потому что с лезгином Сабиром мы в течение двух лет были соседями в гостинице "Россия", часто чаевничали. Но мне не хотелось втягивать его в эту политическую неразбериху... Он прямодушный, открытый и гостеприимный человек.

К счастью, оказалось, что Сабир уехал на заседание какой-то коллегии.

- Может быть, нам не помешает пообедать по-человечески? - предложил Захаров.

- Действительно... Возможно, за это время и Степанков появится, - подхватили мы это предложение.

У меня потеплело внутри. Вспомнился уже почти забытый горячий суп. Его запах словно щекотал нос и отзывался в желудке...

Только было нашли дорогу в столовую, как появился сам Генеральный прокурор. У нас глаза на лоб полезли. И, естественно, мы позабыли о еде.

Похоже, что Степанков знал о нашем приходе... Но о том, с какой целью мы пришли, спрашивать не стал, пригласил в свой кабинет. Отнесся к нам уважительно, попросил подать кофе. И вообще, не стал прикидываться дурачком и играть с нами в прятки.

- Я знаю, с какими требованиями вы пришли, - сказал он прямо. И, как бы чувствуя неловкость, продолжил: - Но помочь не могу.

Мы переглянулись: "Вот тебе раз!" Трое мужчин с сединой в волосах, три члена Президиума Верховного Совета проделали этот путь ради того, чтобы услышать такой ответ?

Самый старший из нас, Михаил Захаров, отодвинул в сторону чашечку с кофе.

- Мы пришли сюда не для того, чтобы кофе распивать, - сказал он. - Вы - Генеральный прокурор. Человек, который должен стоять на страже Конституции и закона. Мы не просим и не умоляем, а требуем от имени Верховного Совета. Почему до сих пор не возбуждено уголовное дело в отношении лиц, нарушивших Конституцию?! Вас ведь избрал Верховный Совет. Вы должны подчиняться не Ельцину и Черномырдину, а Верховному Совету. Генеральный прокурор вы или нет?!

Михаил Львович говорил правильные вещи. О том, что он прав, знал и Степанков. Но мы находимся в стране, где живут не по законам. Поэтому у нас за их нарушение с работы не снимают. А вот если ты не можешь угодить большому начальству, не умеешь манипулировать законодательством, - ты пропал, укладывай чемоданы. Вот так-то...

- Поймите вы, пожалуйста, если я решу возбудить уголовное дело, на это никто не обратит внимания. Разве вы не видите, никто не считается даже с Конституционным судом, - с сердечной болью в голосе проговорил Валентин Степанков. - Вот я только что вернулся из Совета безопасности. А там требуют, чтобы я незамедлительно возбудил уголовное дело против руководства Верховного Совета и против вас. Требуют, стуча по столу...

- Ну так возбуждай в таком случае. Будь послушным. Войдешь в историю как Генеральный прокурор, который дал санкцию на арест своего парламента.

Было видно: Степанкову нелегко. Если он не станет делать то, что ему говорят, его здесь не будут держать ни одного часа. Но он человек, который еще не испорчен работой в партийном аппарате, представитель сравнительно нового поколения. Поэтому он пусть не наяву, а хотя бы во сне не раз мечтал о правовом государстве.

- Никакого ордера я подписывать не стану, - сказал он решительно. Это Степанков говорил не столько нам, сколько хотел сказать, что не выполнит и приказ Ельцина.

Всем было понятно, что разговорами, уговорами ничего не добьешься. Оставили официальные бумаги, что были в папке Орлова, и, попрощавшись, засобирались в обратный путь. Однако время было не такое, чтобы получать удовлетворение от хлопанья дверьми. И если настроение у нас, надо прямо сказать, преотвратительное, то у Генерального прокурора оно было, пожалуй, хуже нашего. Уж насколько спокойный, уравновешенный он человек, но и у него терпение лопнуло.

- Только, пожалуйста, войдите в мое положение, - сказал Степанков, пожимая нам руки Последним подошел ко мне. - Может, минут на пять останешься, - добавил он, перейдя на шепот.

Захаров и Орлов, конечно, это заметили.

- Может быть, минут пять подождете.

- Конечно ... конечно подождем, - сказали мои спутники.

Валентин Георгиевич почти за руку отвел меня в темный угол, где стоял сейф.

- Тут будет спокойнее, Ринат, - сказал он и включил на полную мощь программу лживого "Маяка" . Если хочешь знать, мы все тут всего лишь пешки. И никто не обратит внимания на то, какой ход пешки делают. Течение событий не сможет изменить даже Ельцин. Он сам показался мне заложником. Значит, и ему так велено, так решено. В здании Верховного Совета прольется кровь. Это ты знай и прими меры предосторожности.

- Почему кровь? - вырвалось у меня, но я тут же умолк. - Без крови... без смерти разве нельзя?

- Помнишь, в 1991 году таким вот образом разыграли представление и разрушили СССР, КПСС. А в этот раз уничтожат Советы и парламентаризм. А ты сам понимаешь, такие дела без крови не делаются. Кровь - она пугает и заставляет подчиниться.

- Валентин, ты, почему это говоришь мне? По-видимому, наш разговор все равно подслушивают.

Степанков махнул рукой

- Чтобы работать на этом месте в такое время, надо совершать преступление за преступлением. А я за кресло не держусь. Что бы ни делал, я здесь не вечен.

- Знаю. Но все равно, лучше если здесь будет сидеть честный человек, пусть даже он не может принести пользу. Ладно, меня, наверное, ждут, пойду, - сказал я, показывая, что спешу.

Генеральный прокурор поднял палец, прося, чтобы я подождал. Он прошел в самый конец кабинета, вытащил из стола два листочка. Сложил их пополам. Не захотел показывать секретарю и, не находя подходящего конверта, протянул листочки мне.

- Сам можешь прочитать. Только больше никому не показывай. Вручишь Сыроватко или кому другому, - сказал он.

Попрощались... И мы со спутниками поспешили обратно, чтобы выполнить очередное задание Верховного Совета.

Наступил вечер, стемнело. Мы побывали во всех местах, где было нам велено.

- Что дальше будем делать, ребята? - сказал Михаил Захаров, самый старший среди нас. - Может, пойдем по домам и поспим по-человечески?

- Это, наверное, будет некрасиво, когда наши там находятся в окружении. Надо все же вернуться назад...

Они лишь посмеялись надо мной. Мне и самому было известно, что это неосуществимая мечта. Умом понимаешь, сердцем не веришь. Как же можно народного депутата не пускать на его рабочее место?!

- Первым делом надо идти в Краснопресненский районный Совет и сообщить, где мы находимся, - сказал Алексей Орлов.

Договорились. Мы действительно должны были идти в Краснопресненский районный Совет, там проводят все дни депутаты, оставшиеся по эту сторону оцепления.

Едем в метро. На первый взгляд, москвичи живут обыденной жизнью: вокруг повседневная сутолока. У каждого свои заботы. А если вглядеться повнимательнее, то это отнюдь не так. В вагонах метро, на окнах - везде лозунги. То и дело встречаются надписи "Фашизм не пройдет", "Ельцин - палач!". Если разговаривают двое, то речь у них о митингах то в одном, то в другом конце Москвы, об избиениях людей. Если кто читает газету - его, прежде всего, интересуют вести с линии фронта, возникшего в самом центре столицы. На станциях метро люди, собравшись в группы, вовсю ругают Ельцина, Лужкова, Черномырдина. Еще минута, и их начинает разгонять вооруженная резиновыми дубинками и железными щитами милиция. Люди тут же расходятся, испаряются. Точь-в-точь как стаи мальков у берега: протягиваешь руку, чтобы поймать хоть одного, а они тут же исчезают. Не успевает милиция чуть отойти в сторону, как та же группа опять возникает, только становится больше, многолюднее. Старушки расклеивают листовки, подростки распространяют отпечатанные в подпольных типографиях газеты. Поносят Ельцина, Бурбулиса, Чубайса и Шахрая. В ту же минуту из дальнего угла станции опять появляются милиционеры. Как в улье: весь город на ногах, весь город в движении, весь город копошится.

Станция метро "Краснопресненская". Поднимаемся наверх. Толпа народа, не умещаясь на площади, выплескивается на улицу. Оказалось, здесь идет митинг... Много знакомых лиц. Машину КамАЗ приспособили под импровизированную сцену и трибуну. И усилители довольно мощные. Не берусь судить, как работают москвичи, но вот говорить научились. Куда ни глянь - оратор... На чем свет кроют руководителей, которые свели себе гнездо в Кремле. Их называют не иначе как "преступниками".

В Краснопресненском парке было полно милиционеров и омоновцев. Они понаехали на тридцати-сорока машинах и ждали только, когда разгорится митинг. Для наведения порядка? Я тоже по своей наивности так подумал...

Раздалась команда:

- Слезать с машин!

Мы не успели моргнуть, как они тремя-четырьмя шеренгами обложили митингующих с трех сторон. Люди даже не успели заметить, как все это произошло... Им что? Вот же на трибуне говорят один краше другого, читают нравоучения о "демократии" и "правах человека". А обыватель слушает, разинув рот, позабыв обо всем на свете...

Сидящий в крытой машине милицейский полковник громко приказал: "Окружить и теснить к станции метро". От одновременной поступи тысяч сапог площадь словно застонала. И омоновцы начали наступать на людей, напирать на них металлическими щитами. А того, кто не успел отступить, повернуть назад, тут же стали избивать резиновыми палками. Послышались женские крики, мужская ругань. Все пытаются протестовать, уговорить, устыдить. В ответ - удары. У многих изо рта и носа течет кровь. Если поднимешь руку, чтобы возразить, пиши пропало - тебя тут же ударят ребром металлического щита, растопчут и пойдут дальше... Они не задаются вопросом: пенсионер ли ты, ветеран ли отечественной войны, мать ли героиня. Давят... топчут... и идут дальше... Вот какой-то старик пришел со своим внуком. Все лицо у него в крови, кажется, и нога сломана, не может шагать. Хочет вскочить на ноги, но падает, опять вскакивает, опять падает. Но все равно внука не выпускает. Ребенок просит помощи, плачет, кричит:

- Убивают, дедулю убивают...

Мы стояли чуть в стороне. Видимо, посчитав за своих, "стражи порядка" нас не тронули. Я не выдержал, подбежал и поднял старика. Хочу вытащить их из этого ада, дед взялся за мое плечо и поскакал на одной ноге, все время повторяя:

- Внука, внучонка не оставляйте.

Вывести я его вывел, но сам успел получить еще несколько ударов по затылку. Бьют наотмашь. Бьют не для устрашения, а для того, чтобы угробить, искалечить; вручи им сейчас огнестрельное оружие - не задумаются застрелят...

Старика с внуком усадили в парке. Оказалось, они возвращались из детского сада. Но, увидев толпу, не удержались, решили посмотреть. Дед работал на ЗИЛе, вышел на пенсию. Запомнились его имя и отчество - Семен Денисович. Даже в гости пригласил к себе.

- Что же это такое, - удивленно уставился на нас Семен Денисович. - Народ-то за что избивают? Неужто они фашисты? Даже смотреть на них страшно.

Говорит, а сам ищет в карманах платок, чтобы остановить ручьем текущую из носа кровь. Не смог найти и тогда снял с шеи шарф и стал утираться им.

- Ребята, смотрите, что делают... - Захаров опять обратил наше внимание на происходящее на улице.

У меня не хватает сил, чтобы описать увиденное. Штук пять КамАЗов с разгона круто развернулись и, образовав одну шеренгу, дали задний ход. Спрыгнувшие с кузовов сотрудники милиции берут за руки и за ноги израненных и истоптанных стариков и старушек, раскачивают несколько раз и кидают в кузова машин. Не обращая внимания на крики и стоны, не интересуясь, как им там в кузове. Нагромождают людей одного на другого, словно поленья.

Когда мы были мальчишками, к нам в аул приезжали собачники. Они отстреливали животных и вот так же, взяв их за обе лапы, кидали в сани. Нагружали и уезжали. Жители аула, бледные, испуганные, застывали на месте, не смея сказать хоть слово...

За какие-нибудь пять-десять минут площадь была очищена полностью. КамАЗы, нещадно гудя, тут же скрылись из виду в неизвестном направлении. А мы так и остались стоять с открытыми ртами.

- Спасибо, сынок, - повернулся ко мне старик пенсионер, до которого уже дошло, что и он мог оказаться среди тех, брошенных в машины людей. Он не верил глазам своим.

- Вот что вытворяют, а ведь свои люди, русские... славяне...

"Дедушка, - захотелось сказать ему, - а ведь тебя спас от смерти татарин. Ты обратил на это внимание?"

Все кругом немного успокоилось, угомонилось. Только в дальнем углу площади у станции метро еще слышны крики и стоны. Омоновцы окружили людей с трех сторон, теснили их к дверям метро и били резиновыми палками. Толкутся люди, тычутся и никак не могут попасть в двери станции. В основном остались одни старики. А те, кто помоложе да пошустрее, давно уже разбежались. Они ведь дети своего времени. С малолетства росли среди матерной ругани, не веря красивым словам, не ведая, что такое душевность, человечность, сострадание. Воспитывались по законам джунглей: сильный побеждает слабого, если тот зазевается - проглотит...

А старики и старушки, оказывается, везде одинаковы. Они и в Москве такие же наивные. Хотят словом подействовать на омоновцев, устыдить их.

Уже позднее мы услышали от человека, побывавшего в гуще этого содома, что здоровенные парни-омоновцы прямо зверствовали в помещении станции метро. Не только избивали, они оттесняли обезумевших людей к движущейся лестнице. Старики валились друг на друга, скатывались вниз головой по работающему эскалатору.

В тот вечер станцию "Краснопресненская" закрыли раньше времени. А потом всю ночь мыли ступеньки эскалатора. Но пятна крови были заметны еще и утром следующего дня.

Мы пошли искать здание Краснопресненского районного Совета. Орлов и я знаем Москву не ахти как, потому что постоянно там не живем. А что касается последних трех с половиной лет, то они прошли в основном в постоянной ходьбе между Кремлем, зданием Верховного Совета и гостиницей "Россия". Захаров же москвич, известный ученый-экономист. Но до этого вращался в высоких кругах, в Центральном Комитете и Совмине и не миловался с районными Советами.

Нашли. Оказалось, что Краснопресненский районный Совет располагается в пятистах метрах от Белого дома, на возвышенности у Москвы-реки. Это трехэтажный корпус из красного кирпича. Войдя в здание, мы с отвращением отвернулись. Перед нами стояли десять-пятнадцать все тех же омоновцев, вооруженных автоматами. Они расположились на лестницах на всех этажах. Но в отличие от тех, что на улицах давят людей, эти возрастом постарше и посолиднее сложением. Потом только стало известно, что это не омоновцы, а офицеры спецназа.

- Мы охраняем вашу безопасность и соблюдаем порядок, - сказали они. Немногословны. На депутатов смотрят исподлобья. Автоматы все время висят на плечах. При входе и выходе проверяют документы. Но не придираются, не грубят - и за это спасибо.

Поднялись на второй этаж. В зале заседаний - яблоку негде упасть, здесь депутаты и политики разного толка. И, конечно, стол президиума. В этой стране, видно, без него обойтись невозможно... И стол этот, конечно, не пустует. Сидящие за ним - хотя их никто и не избирал и не наделял полномочиями - разговаривают начальственно, подражая Хасбулатову.

- Как вы сюда попали? Мы думали, что вы среди тех, кто находится в Белом доме, - поднял голову, самый большой начальник, председательствующий за столом. Сам он, конечно, был народным депутатом. Но поскольку не являлся членом Верховного Совета, никто из нас троих не смог припомнить его фамилию. А у самого "руководящего" человека спрашивать как-то неудобно.

- Мы выходили в город, и вернуться обратно не удалось, - сказал кто-то из нас.

- Вот у двери сидят девушки, надо у них зарегистрироваться. Здесь - филиал съезда. Мы каждый день сообщаем в Белый дом сведения. Не могу сказать, что ходить на заседания обязательно... это дело совести каждого, - сказал он.

Мы получили важную информацию - значит, связь есть. Девушки, сидящие за столом у двери, нам знакомы, они из орготдела. Фамилии всех нас троих были уже внесены в список. Мы расписались. Кажется, я был сто шестидесятым депутатом, зарегистрированным на Красной Пресне. Тут же имелся другой список, куда заносились работники аппарата Верховного Совета. Оказалось, что здесь довольно много наблюдателей просто из любопытства или по специальному заданию. Много журналистов, в том числе иностранных. Кто-то, видно, успел сообщить, что мы только что из здания Верховного Совета. Они тут же взяли каждого в отдельности в плотное кольцо. Посыпались вопросы:

"Сколько в здании осталось депутатов? Что. их силой удерживают? Есть ли чем питаться? Кем хотят заменить Хасбулатова? Правда ли, что депутатам раздали автоматы? Где разместили ракеты "стингер"? На крыше?"

Чуть позднее меня отвели в сторону и долго расспрашивали журналисты агентства Рейтер и Аргентинского телевидения. Мне запомнился один из их вопросов:

- Вы из Казани, выступали в защиту самостоятельности Татарстана. Совет вас не поддержал. Не должны ли были вы покинуть этот консервативный парламент?

Не помню точно, что я ответил. Но примерно следующее: "Я и сейчас сторонник независимости Татарстана. Но если в России не соблюдаются демократия и права человека, то это не может не повлиять на Татарстан..."

Потом оказалось, что Рейтер использовало это интервью. Поэт Равиль Бухараев, видевший его по телевидению, сообщил мне об этом позднее по телефону.

Спустя месяца три-четыре после октябрьских событий мне довелось поехать в Соединенные Штаты Америки. Мы сидели и пили чай в доме президента Ассоциации тюркских народов США Али Арслана. Чуть в сторонке работает телевизор, но никто на него не обращает внимания.

Вдруг Ахмет Али воскликнул:

- Смотри, Ринат, смотри, тебя показывают... И мы увидели полностью данное мной на Красной Пресне интервью. И что удивительно, ведущий говорил не в упрек мне, а в поддержку, осуждая царящий в России беспредел...

Краснопресненское окружение нам не понравилось. Здесь царила не искренность, а атмосфера игры. Мы решили уйти и направились к выходу. Навстречу нам попались окровавленные народные депутаты: Константинов, Уткин и кто-то еще. Оказалось, они были среди организаторов того митинга, случайными свидетелями которого мы стали. Тогда говорили, что нескольких депутатов зверски избили и увезли в зарешеченных машинах. Оказалось, это правда.

У двери я столкнулся с членом руководимой мной комиссии, народным депутатом из Иркутска Валерием Хайрюзовым. Он спешил куда-то с неприсущей ему деловитостью. Наскоро обменялись фразами. Он быстро отвел меня в сторону и таинственно шепнул на ухо:

- А я иду в Белый дом.

- Как это в Белый дом? Туда же невозможно пройти.

- Можно. Если на земле ставят охрану, то под землей ее нет, - гордо сказал он.

Оказывается, мужчины порой становятся настоящими детьми. Всегда медлительный, ничему не удивляющийся, Валерий был весь во власти тайны. Уже за пятьдесят человеку, а в душе остался ребенком.

- Так ведь подземные пути охраняет ОМОН, - сказал я шепотом.

- Есть дорога, про которую они не знают ...

- В таком случае возьмите и меня. Мне тоже необходимо быть там, - сказал я. - У меня в кармане письмо, которое я должен вручить руководству...

- Это зависит не только от меня, Ринат, - сказал Валерий. - Ты держи связь с Иваном Савельевым. Он тебе поможет.

И он побежал за теми, кто его поджидал. А я остался понурый, немного завидуя Валерию Александровичу.

С этой минуты для меня уже не было ничего более важного, чем вернуться к тем, кто остался в неволе в здании Верховного Совета. Среди них ведь очень мало людей, которые знали, куда и с какой целью я ухожу. Если пойдут разговоры, что "татарин сбежал" или "Ринат удрал", - буду готов провалиться сквозь землю.

Захаров и Орлов пошли по домам, к своим семьям, а мне спешить некуда. В голове лишь одна мысль: как бы побыстрее вернуться в здание Верховного Совета. Иван Савельев - известный русский поэт. Именно я устроил его на работу в Верховный Совет. Если правда, что он знает входы в здание парламента, то, значит, кому-кому, а мне-то он должен подсобить в первую очередь.

Ивана Савельева я в тот вечер не нашел. Зато встретил своего земляка, одного из самых молодых депутатов, нижнекамца Наиля Махиянова. Впрочем, он тоже куда-то спешил. Только вот мне некуда идти. В душном зале я не усидел, а снующих в коридоре политиков и журналистов видеть не хотелось. Российский журналист может часами брать у тебя интервью. Не исключено, что за этот час ты допустишь какую-либо неточность и скажешь что-нибудь чрезмерно эмоциональное. Он может все остальное отбросить, а вот эту самую неточность отделить и подчеркнуто исказить. С такими лучше всего не встречаться и не знаться.

Оказалось, что в метро пускают, а оттуда не выпускают. Поэтому нам пришлось распрощаться, не доходя до станции. Наиль Махиянов пошел чуть наклонившись вперед, большими, вразвалку, шагами. А я остался. Было примерно одиннадцать вечера; я стоял в одиночестве в самом центре Москвы на перекрестке улиц.

Впрочем, не совсем в одиночестве. Куда ни глянь - везде милиция. Про нее сказал поэт: "Моя милиция меня бережет", были же ведь времена. А вот эта милиция повернулась ко мне спиной. Выстроились рядами, стоят, повернувшись в сторону здания Верховного Совета. Нет, это еще не та блокада. Та, настоящая, - подальше, метрах в двухстах. Туда сейчас и близко не подпускают.

На мне кожаная куртка, фуражка, руки в карманах. Иду медленно. Стараюсь держаться метрах в трех-четырех от милиционеров, выстроившихся спиной ко мне. Все внимание - на них. О чем они думают, что говорят?.. Если подумать, то они ведь тоже деревенские мужики или дети рабочих.

Вдруг слышу: разговаривают по-татарски. Может быть, думаю, это мне просто слышится, ведь недаром говорят: курице просо снится. Нет, оказывается, это явь. Два парня в милицейской форме разговаривают по-татарски. Остановился. Я ведь слышал, что из Татарстана в Москву не посылали ни милицию, ни омоновцев.

- Ребята, - говорю, - вы откуда?

- Из Нижнего Новгорода.

- А что делаете тут?

- Вот разговариваем. Тут много девушек из нашего аула. Собираемся вечером улизнуть и пойти к ним в гости. Вот и толкуем об этом.

- Так идите, - говорю им, прикидываясь дурачком. - Мы в молодости мигом решали вопросы насчет девушек.

Подошел ближе к этим ребятам, а они ведь на службе, отойти не могут. Толкуем о том, о сем. Видя, что мы говорим по-татарски, подали голос еще несколько человек. Оказалось, здесь татар много. Стоящие рядом русские парни нам нисколько не удивились.

- Это что, ваш земляк? - поинтересовался один.

- Москва - наш город, а Арбат - наша улица, - ответил татарин.

- А вы сами кто будете, казанский татарин?

- Да, - говорю. - Как вы узнали?

- Говор у вас не наш, не чисто татарский, - сказал богатырского сложения молодец и засмеялся. - Может, вам доводилось слышать про Хайдара Бегичева? Он из нашего аула. Певец он, жена тоже поет.

- Знаю, - говорю я. - Хайдара хорошо знаю.

- А вы сами кто, тоже артист?

- Нет, не артист я, а писатель.

- А-а-а, - протянул он, силясь вспомнить, что же это такое - писатель.

- Это который книги пишет...

Близко знающий самого Хайдара, я сделался среди нижегородских парней своим человеком. Кое-как объяснил им, что я тут делаю. То, что я народный депутат, не отдалило от них, наоборот, они стали смотреть на меня с большим интересом и уважением. Оказалось, они должны простоять два часа, потом к ним придет смена. Ребята отдохнут в течение двух часов, сидя в кузове машины. Все это повторяется через каждые два часа. Вот уже трое суток не видели горячей пищи. Тут волей-неволей пойдешь к девушкам-односельчанкам.

На другой день утром Иван Савельев сам разыскал меня в здании Краснопресненского районного Совета.

- Вы, оказывается, выходили втроем, но я могу провести только одного, - деловито сообщил он.

Мы переглянулись. Желание вернуться в здание осажденного парламента, оказалось, не угасло ни у кого. Но никто и не выскочил: "Я пойду!"

Видно было, что у Ивана Савельева времени в обрез.

- Все трое хотят, не так ли? - сказал он, приняв решение. - Но я, если даже вы очень хотите, могу взять только одного. Подземная дорога обходная, там тесно, душно...

Никто не ответил. Мне тоже не хотелось выскакивать.

- В таком случае, я хотел бы провести Рината Сафиевича. Во-первых, он моложе. Во-вторых, он мой непосредственный начальник. Иначе путешествие для меня может плохо кончиться, - попытался шутить Иван Савельев.

Старшие пожелали нам счастливого пути. Наше подземное путешествие началось из подполья церкви, что находится в полукилометре от здания Верховного Совета. Нас трое: Иван Савельев, я и еще один незнакомый человек. Думаю, что это был проводник. Взяли в руки карманные фонарики, кругом - кромешная тьма. Под ногами ухабы и камни. Над головой тянутся разного калибра трубы. Незнакомец счел нужным предупредить: по дороге не издавать ни звука, не разговаривать даже шепотом. А то можно запросто угодить в западню. Это была единственная не раскрытая еще подземная дорога.

В основном пришлось двигаться согнувшись. При моем росте это непросто. Кроме того, во мне с малолетства живет страх перед подземельями. Я еще в детстве пускался на всякие хитрости, чтобы не спускаться в погреб. А тут случай особый. Если наверху все улицы заполнили танки и БТР, то подземелья охраняют вооруженные автоматами омоновцы со специально обученными овчарками. Коль встретятся, пощады не жди. Благословение Аллаху, не встретились. Эту дорогу они, как потом выяснилось, обнаружили только через два дня после нашего путешествия.

Люди, находившиеся в здании Верховного Совета, встретили меня с распростертыми объятиями. Конечно, я пришел не с пустыми руками. Принес три буханки хлеба, две палки колбасы, много сыра. Съестное смели моментально. Письма тут же были доведены до адресатов. Среди них оказалась и копия секретной телеграммы Полторанина средствам массовой информации. В ней было, в частности, сказано: "Рекомендуется поскромнее освещать события, которые произойдут в Москве 4-5 октября". Это дословно.

Насколько я знаю, содержание этой телеграммы Руцкому и Хасбулатову было известно еще раньше. И они не торопились ее огласить, чтобы не вызвать панику.

Таким образом, совершенно неуместно обвинять Верховный Совет за события 3-4 октября. Эти кровавые дни были заранее запланированы Ельциным и его свитой. И этот факт подтверждается документами.

Все субъекты Российской Федерации уже успели выступить в защиту Верховного Совета. Москве угрожали блокадой, забастовками. Президент Ингушетии Руслан Аушев, Президент Республики Калмыкии Кирсан Илюмжинов и Председатель Верховного Совета Республики Коми Виктор Степанков в те тревожные дни проявили особую активность. Проявили инициативу и некоторые религиозные деятели, в частности Патриарх Всея Руси Алексии I I. Но для тех, кто сидел в Кремле, никакого соглашения не требовалось. Они жаждали крови. Радио и телевидение днем и ночью готовили народ к кровопролитию. Дескать, в Верховном Совете собрались мятежники со всех концов страны, коммунисты и фашисты... С пеной у рта твердили: они вооружены чуть ли не атомным оружием... Дескать, "для того, чтобы спасти страну, народы всего мира от наступающего на нас фашизма", возможно, придется применить оружие. Вот так, как говорится, на воре шапка горит.

Жителей Москвы нещадно избивают вот уже две недели. Покалеченных и тех, кто отдал Богу душу, оказавшись под сапогами омоновцев, уже десятки. С наступлением октября ОМОН совсем ожесточился. Я чувствую, что назначенный час и день приближаются. Так же не по дням, а по часам растет число тех, кто готов противостоять этому произволу, творимому властями. А это не тревожит тех, кто руками и ногами ухватился за свои кресла. И средство у них одно: не жалеть, бить, не оглядываясь, давить, разгонять. В России подчиняются только силе...

2 октября на Смоленской площади, что находится на Садовом кольце, собрались сотни тысяч людей. Стоило начаться митингу, как его окружили и начали теснить. Люди вынуждены были защищаться. Поджигаются машины, вооруженные железяками и камнями молодые люди оказывают настоящее сопротивление. Результат - как среди участников митинга, так и среди сотрудников милиции число убитых и попавших в больницы превысило сотню. И это происходит средь белого дня и не где-нибудь, а в самом центре столицы. А что говорят радио и телевидение по этому поводу - один Аллах ведает... Обвиняют оказавшийся в осаде Верховный Совет. Дескать, все идет от него. Допустим, что это так. Но ведь органам власти было за несколько дней известно место и время проведения митинга. Раз так, неужели нельзя было предупредить людей заранее или рассеять их, пока не собралась настоящая толпа?

Можно было! Но тут цель другая: нужна суматоха, нужен шум-гам. Нужна причина, точнее, повод для применения оружия.

3 октября. Это уже день, ставший подлинным "кровавым воскресеньем". На некоторых площадях Москвы около часу дня должны были начаться митинги. Позднее, как потом выяснилось, их участники собирались мирными колоннами направиться к зданию Верховного Совета, к Кремлю и к Останкинской башне. Депутатам об этом было известно заранее. Москвичи тоже загодя оповещены по телевидению и через местные газеты. Следовательно, милиция и органы государственной безопасности имели время принять свои меры. Ничего неожиданного для них не было. Часов около 11 в мой кабинет зашел знакомый депутат. Он и поныне работает на ответственной должности в Государственной Думе, поэтому не стану называть его фамилию.

- Что ты тут сидишь? - спросил он, забыв поздороваться. - Вся Москва на ногах, а татарин сидит сложа руки. Не к лицу это вам, Ринат Сафиевич!..

- Да вот сижу, думаю. Сидеть без дела надоело, и вот жду, пока пошлют в тайгу на лесоповал...

- Успеешь, - говорит он. - Пошли. Может так случиться, что этот день станет днем нашей победы.

- А говорят, что завтра будут обстреливать из пушек...

- О завтрашнем дне пусть ишак думает. Ринат, пойдем на Октябрьскую площадь. Там должно собраться около ста тысяч человек.

- А что будем делать вечером? Ты же знаешь, что пути в эту сторону закрыты?..

- Лучше быть вместе с народом. Кто знает, быть может, и блокаду прорвут.

Только что пришла в голову мысль: мой собеседник или был ясновидцем, или обо всем осведомленным заранее. В противном случае разве так допустили бы его во властные структуры. Удивительная штука эта жизнь...

Мы решили рискнуть и пошли в город. Как обычно, туда путь открыт. На сей раз обошлось без пинков и ударов дубинкой. Сели в метро на станции "Баррикадная" и направились на Октябрьскую площадь. Станция метро открыта, милиция соблюдает порядок, даже подбадривает: "Выходите, граждане, побыстрее, выходите живее".

На площади должен состояться большой митинг, об этом знает вся Москва. Но будто городская администрация еще не дала санкции на его проведение. Она получена только от районной администрации. На станции из трех эскалаторов два едут наверх, оба переполнены. Женщин почти нет. Давясь и толкаясь, наверх лезут одни мужчины и юноши. А вот эскалатор, что двигается вниз, пуст. Ребята, в коих сила переливается через край, забавы ради взбегают наверх по лестнице, двигающейся в противоположном направлении. Действительно забавно: бегут изо всех сил, а движения вперед совсем незаметно...

Толкаясь и протискиваясь, поднялись наверх, вышли на залитую солнцем площадь. А там уже яблоку негде упасть. Нет-нет, площадь забита не теми, кто пришел на митинг, а милицией и омоновцами, защищенными бронежилетами, касками и железными щитами. На противоположной от станции стороне стоят семь-восемь машин Скорой помощи. В эти машины уже кого-то несут на носилках.

Доносятся громкие возгласы: "Ельцин - фашист! Убийца..." Там и сям старики и старушки, кому удается приблизиться к сотрудникам милиции, ведут "агитационно-пропагандистскую" работу. Прислушиваюсь:

- Кому вы служите?

- Государству...

- А кто же это - государство? Бандиты, что заперлись в Кремле, или - народ?!

- Нам, бабуля, деньги платит государство. Мы находимся на службе.

- Вам платит не государство, сынок, а народ. Из нашего кармана платят, из кармана налогоплательщика.

- Ты уходи отсюда, бабуля, нам нельзя разговаривать, - говорит сотрудник милиции.

Точку в этом разговоре ставит подбежавший юркий офицер:

- Уведите отсюда эту старую суку, - приказывает он своим парням. - Что вы тут рассюсюкались с ней!..

Старушку пытаются оттащить под руки. Она кричит, зовет на помощь. Бабуля тоже не одинока, кто-то подбегает к ней. Опять идут в дело резиновые дубинки. А на стороне защитников бабули - одни кулаки. Начинается драка. Про старушку забывают. Кто-то шарахается в сторону с окровавленным лицом, кого-то уволят, кто-то остается лежать...

Вот такая картина на каждом шагу, в каждом переулке. Я обратил внимание, что бабули-пропагандистки к милиции приближаются совсем близко, а вот к ОМОНу - нет. Потому что на последних и смотреть страшно.

- А почему так? - спросил я у одной из старушек.

- Так те ведь, сынок, и на людей не похожи. Ты посмотри на них - точно в американских фильмах, - сказала пожилая женщина.

Впрочем, я и сам даже в мирное время боязливо озираюсь, проходя мимо этого самого ОМОНа. Вернее, стараюсь обойти их, если они встречаются на пути...

- Не похоже, что здесь будет митинг, - говорю я своему спутнику. Тот пожал плечами: "Как сказать..."

- Ты же видишь, на площадь никого не пускают, - беспокоюсь я.

- Ринат... Ринат, смотри-ка, что они вытворяют, - прервал меня спутник.

Группу мужчин, каким-то образом оказавшихся на Ленинском проспекте, окружили омоновцы, защищенные щитами, касками. Для начала били резиновыми палками по головам, а потом, когда люди немного приходили в себя, валили на асфальт и остервенело начинали топтать, пинать сапогами. У тех, кто пытался как-то поднять голову и встать на ноги, положение еще хуже - их бьют ребром железного щита. По голове ли, по шее или позвоночнику - об этом никто не думает, всех подряд словно косами косят. Даже, подходя, проверяют лежащих неподвижно в лужах крови. Дескать, не притворяются ли мертвыми...

Поправляя на себе форму как после большого дела, омоновцы отошли в сторону и присоединились к своим. Кто из них только что убил человека, кто совсем безвинен - не различишь. Вот, оказывается, все как просто. Обыденно поправляешь каску на голове или ремень на поясе и преспокойно встаешь рядом с другими. Всего и делов-то - никто ни о чем не спрашивает...

К безжизненным телам подъехали рядом стоявшие машины Скорой помощи. Никто не стал проверять, живы ли потерпевшие, нет ли - побросали на носилки и отнесли в эти машины. И все три машины, выстроившись в ряд, с тревожным пронзительным ревом понеслись к центру города.

Но тут я обратил внимание, что двое из омоновских парней, только что лютовавших на площади, приблизились к нам. Они прислонились к железной решетке, отделявшей их от толпы. Лица красные, взмокшие. О чем-то переговаривались, смеялись. Один из них стал переобуваться.

- Что случилось, натер ноги? - участливо спросил его товарищ.

- Палец, кажется, вывихнул. Пнул по голове, а она оказалась костлявой.

Тот, что постарше, поопытнее, посоветовал:

- Разве можно пинать по голове носками. Так можно без пальца остаться. А пятки сапог для чего?..

От услышанного у меня по телу пробежали мурашки.

Какая-то старушка, которая прислушивалась к разговору, стала по-своему увещевать молодцов:

- Что вы делаете? А ответ короткий:

- Да так, поразмялись, - хохотнул один. Волной качающаяся толпа, не умещаясь на тротуарах, не знает, что и делать. Ненависть людей сливается в единые возгласы: "Убийцы!.. Фашисты!.. Убийцы!.. Фашисты!.."

Состояние у меня подстать общему. Кажется, сумей я преодолеть железную стену из щитов и выбежать на эту площадь, то вцепился бы в горло одного из этих омоновцев... Сердце не умещается в груди...

Но и у меня нет иного выхода, как присоединиться к голосу толпы. И я кричу: "Убийцы!.. Убийцы!.."

Что стало с этими людьми? В чем причина их зверства? На виду у всех, средь белого дня! В центре столицы государства, провозгласившего себя демократическим?! У Ленинского проспекта, напротив памятника Ленину...

Допустим, на площадь выходить нельзя. Но ведь можно же было отогнать людей обратно на тротуары? Ну, на худой конец задержать их и увезти куда-нибудь. Если нарушили закон - пусть отвечают.

Нет, они делают не так. Их не пугают свидетели, они не сторонятся иностранных журналистов. Бьют, давят, никого не боясь, бьют, упиваясь. Они уверовали в себя, в безнаказанность. Они крепко взялись и надолго. Долго еще это будет продолжаться!

Тут на память пришел один случай. Это было в мае 1992 года. Группа российских писателей - Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко, Борис Можаев и я - приехали в Соединенные Штаты на встречу со своими собратьями по перу. Встреча должна была состояться в штате Калифорния, в городе Лос-Анджелесе. Вскоре, после того как мы прилетели в Нью-Йорк, в Лос-Анджелесе объявили чрезвычайное положение. Конференция наша была отложена на три дня, и мы задержались в Нью-Йорке, в фешенебельной гостинице "Шератон". Я провел встречу в татарском клубе Нью-Йорка, был в гостях у его председателя Илдара Агиш и у Рустема и Гаты Камских.

Случилось же в Лос-Анджелесе вот что. Тамошние полицейские по ничтожному поводу избили до смерти чернокожего шофера. А местные власти попытались взять виновных под защиту. В знак протеста на улицу вышло массы людей. И за сутки в городе было все перевернуто вверх дном - разрушали, ломали, поджигали. Для усмирения взбунтовавшихся чернокожих сюда стянули многие службы охраны правопорядка, полицейских, военнослужащих, пожарных. Губернатор штата и Президент перед всем миром принесли чернокожим свои извинения. Были даны заверения, что впредь такое варварство не повторится. Только после этого на улицах установился порядок и люди разошлись по домам.

Когда мы приехали в Лос-Анджелес, там еще не успели убрать следы беспорядков: поднимался дым от обуглившихся зданий, повсюду были видны разбитые витрины, чувствовалось напряжение. И вот что удивительно: сколько полицейских противостояло взбунтовавшимся людям, но ни один человек не был избит или ранен.

Об этих событиях с горечью говорил весь мир. Американская общественность покаялась, она своими глазами увидела, к каким ужасающим последствиям приводит несправедливое нанесение обиды простым людям.

А вот у нас - будет ли когда-нибудь такое покаяние?! Или варварству нет конца?! Доколе станут торжествовать преступники, считая, что прав тот, у кого сила?!

Поистине - Москва слезам не верит. Ее мостовые не раз уже были политы кровью. И вообще в России недорого стоит человеческая жизнь. У всех должно быть в памяти, как Сергей Ковалев бил в набат по поводу нарушения прав человека в Чечне. Но не преступники, а сама Государственная Дума отстранила его от этого дела. Получилось так, что призывать к защите прав человека, к безопасности само по себе небезопасно. Что поделаешь...


http://kitap.net.r

Персоны (25)

Показать все

Скрыть

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован